• 28.08.2017 10:43 Strogaya Вы носите мех?

    Я – нет. Своё винтажное, в наследство доставшееся мне норковое манто я отдала дочери подруги. Девушка – счастлива (уже представляет себя на красной ковровой дорожке, что, по роду деятельности, вполне себе не за горами и вполне же себе заслуженно). Я – со скепсисом (но не пропадать же добру, тем более что эт самое добро доставляет столько радости*).

    На мой взгляд, человеку вполне достаточно специально выращиваемых для хищного жерла его – коров, поросей и прочих бяшек и кролей*, утей, гусей и перепёлок. Их останков: шкуры, шерсти, пуха, также, – более чем для того, чтобы тепло и красиво одеться. Зачем, спрашивается, разводить, а уж тем более вылавливать в естественной среде – красивых, умных хищников или доисторических рептилий, к примеру вот – крокодайлов?.. Для того, чтобы оторочить чьим-то хвостом капюшон синтепоновой куртяхи? Для того, чтобы подметать норковым подолом ступени маршрутки? Для того, чтобы декорировать кусочком кожи сумку от Dior?

    Ведь шубы носит не только элита, не только высший класс (там – вообще уже редко кто носит), шубы, прости Господи, носят даже нищие медсестры. Таким образом оне, вероятно, приобщаются, к той самой недосягаемой элите. Мда и увы.

    Увы, дикарь в человеке неискореним.

    Да, по-моему, ношение меха (по крайней мере, в условиях города, инфраструктуры) – дикость, атавизм, пережиток прошлого, а меховая индустрия – кровожадный конвейер.

    Как бы вот – жёстко и навсегда – привязать восприятие меха к чувству страдания и боли?

    Вряд ли кто-то станет спорить с тем, что (в тепличных городских условиях) мех носится исключительно как украшение. Украшения же для человека – эт своего рода амулеты, обереги, показатели статуса. А что может лучше греть и охранять, что может быть более шикарным, более статусным, чем то, что ты присвоил чью-то жизнь и всем это демонстрируешь?

    Головной убор из человеческого скальпа, «инкрустированный», как я понимаю, животными обрезками...

    Напрашивается, кстати, аналогия с золотом. Намывает, намывает вот так какой-нить каторжанин, а кто-то берет потом – увешивается с головы до ног – ходит довольный, гордый: есть в этом, однако, что-то извращенное, что-то по-настоящему мерзотное, да.

    Таким же извращенным и мерзотным мне кажутся: коррида, охота, китобойный промысел, собачьи бои, цирки и т.д., и т.п.

    Наблюдая весь этот горький катаклизм (с), а для меня это именно что катаклизм, и здесь совершенно неважно – в каком антураже, я отказываюсь думать о человеке как о венце природы, я представляю его примитивным каким-то язычником, оголтелой звероподобной же особью, деградировавшей в первобытное состояние. Да, да, зверем. В самом плохом смысле этого слова.


    Я сижу в гостях в комфортной буржуинской кухне и наблюдаю за тем, как готовит взрослый, умудренный даже, холеный симпатичный мужчина. Как же нежно, пришёптывая-колдуя, он расправляется с куском мяса. Посасывая, причмокивая при этом из бокала с дорогим коньяком. Это ритуал. (Ритуал, который ежедневно забирает несколько часов его жизни.) И он рассказывает мне, что сегодня только съездил за этим куском. Не в супермаркет, а на какую-то крутанскую частную ферму, где этот самый кусок вчера еще бегал по травке.

    «Ну, во-первых, – отвечаю я ему, – зря ты сказал мне про «бегал по травке», теперь я представляю себе его глаза. А во-вторых: в чём разница? (в супермаркете или на ферме) – Нет, я понимаю: это – сочнее, свежее, чище (ты любишь свою тушку и хочешь для нее лучшего), но это же – еда. Посолил, шмякнул на сковородку, и готово. Поел. Насытился. Забыл.

    Тут же...

    К чему это многочасовое смакование? К чему этот культ? К чему эти ритуальные пляски?

    Я вот, кстати, вообще спокойно могла бы обойтись и без мяса. Тебе, понимаю – сложнее. Работа нервная, компании соответствующие, в которых все жрут и т.д., и т.п.

    Он, конечно же, смотрит на меня с иронией, он, конечно же, говорит, отмахиваясь: Ай!

    Или: Ах оставь этот бред!

    Он, конечно же, говорит мне: Человек – хищник! Мясо ему необходимо и бла-бла-бла.

    А я ему – так:

    Какой нахер хищник!?

    Вот – хищник (мертвый теперь лев):

    Амы: ты, жена твоя и я, я, разумеется, тоже, – мы просто ненасытные гедонисты.

    Он не то чтобы обижается, но немного нахохливается: старался же! Готовил.

    Я, насколько можно деликатно, пытаюсь объяснить свою позицию. И то, что я понимаю, что любое человечье действие сопряжено с чьим-то страданием, но может быть, хотя бы в чём-то стать умеренней, хоть в чём-то не множить зла?

    А потом мы постепенно переходим на другие – легкие и совсем уже даже радостные темы.

    Мы постепенно напиваемся и… и как-то внезапно, как-то вдруг разговор снова соскальзывает к теме мяса. Мне – увлечённо, довольно и смачно – начинают объяснять, чем отличается медвежье мясо от лосиного, и в этот момент я вспоминаю, что уже слышала подобный вкусный рассказ от одного именитого писателя. Вот точно так же, потягивая приличный уиски, он повествовал мне о том, как однажды пробовал мясо льва…

    И я, вяло ковыряя вилкой тот самый, еще вчера резво скачущий в экологически-чистых угодьях (с глазами) кусок, думаю:

    Быть может, я слишком строга, быть может, перечитала в детстве неправильных книг (согласна с Цахесом, до 25-ти если – зло страшное), быть может, ежли дана тебе возможность – безнаказанно и всё, на что падает ненасытный твой взгляд, – жрать, жрать нужно? Жрать, со-жрать, а что не сожрать, то – понадкусывать.


    *Что бы я ни сделала с той, мертвой уже шкурой, куда б я её ни сбагрила: бомжам ли (для них, кстати, у меня всегда достаточно более практичного шмотья), на съеденье ли моли, или же просто – в землю, всё, абсолютно, – будет бесполезно и пошло.

    **Не могу есть крольчатину. Смотрю на кроличью лапу и представляю своего кота. В связи с этим вопрос:

    Знаю, на АЛ есть охотники. Скажите мне, объясните, плиз, что за кураж? И как можно иметь собак (любить, холить и лелеять своих гончих) и ходить с ними – мочить лис?

    Как-то расходились мы с одной вечерины.

    В прихожей, прощаясь с подругой – яростной защитницей животных, активно реализующей свой потенциал в благородной деятельности по пристройству бродяжек, я несколько эм… офонарела. Я погладила воротник её пальто, я спросила (довольно, признаюсь, ядовито и насмешливо): чернобурка ведь, правда?

    На мгновение «в зале» повисло неловкое молчание. А потом… потом всё было, как обычно, все миленько и нежненько расцеловались и таки разошлись.

    Но эт так – зы, лирическое отступление…

    |